Бальмонт и Япония. Л. Кучумова - КУЛЬТУРНЫЕ НИТИ - ЯПОНИЯ И РОССИЯ - Япония - Русское Зарубежье

Бальмонт и Япония

Не влечет меня страна хризантем

Свой первый вояж в Японию выдающийся русский поэт К. Бальмонт мог бы совершить еще в 1898 году. Поэта приглашала в Токио Е.А. Андреева, брат которой — Михаил Андреев — работал секретарем в русской миссии. Та задумка не реализовалась. Дом Михаила в Токио неожиданно сгорел. И все же главная причина нам видится в другом.

Бальмонт в 1897–1898 годах жил в Лондоне, преподавал российскую и зарубежную литературу в Оксфорде. Усиленно занимался теософией, изучал индийскую драматургию, переводил индийские исторические тексты. Он готовился к публикации в России «Памятников мировой литературы». О Японии тогда не было и речи.

Бальмонт покинул Россию в 1906 году на волне репрессий, последовавших за разгромом первой русской революции, и поселился во Франции. Поэт видел, что Париж захватила мода на все японское. Но сам Бальмонт работал над сборником стихов, посвященных Индии. В августе 1911 года он отправился в кругосветное путешествие через Индию и другие страны Востока, в ходе которого собрал внушительную коллекцию по этнографии, антропологии, искусству и подарил эту коллекцию Московскому университету.

Но все же «мода на все японское», уже победившая Западную Европу, повлияла и на Бальмонта. Поэт начал интересоваться культурой Страны восходящего солнца. В 1913–1915 годах он сделал переводы некоторых стихов.

Весной 1916 года Бальмонт отправился в Сибирь и на Дальний Восток с чтением лекций о российской и мировой литературе. Он выступал в разных аудиториях, но нигде не ощутил теплого отклика. Поэт был огорчен — его не знали в собственной стране. Грустные впечатления развеялись лишь в Чите. 31 марта он написал семье следующие строки: «Я, наконец, доехал до интересных мест, где все уже говорит о настоящем Востоке. Катался за город, и закат был, точно на японской картине».

Случайно ли возник образ Японии? В марте Бальмонт переводил японскую поэзию. В апреле встречался с поэтами Владивостока, знакомился с сотрудниками редакции газеты «Далекая окраина», выспрашивал о возможности посещения Японии. Но вплоть до конца апреля Бальмонт мучился сомнениями — стоит ли ехать в Страну хризантем? Сомнения разрешились мгновенно: 22 апреля 1916 года во Владивосток приехала очаровательная Елена Цветковская — муза поэта.

Я в непрерывной волне впечатлений

28 апреля 1916 года Константин Бальмонт, Цветковская и корреспондент владивостокской газеты «Далекая окраина» Вера Дмитренко на корабле «Ходзан-мару» отплыли в Японию. Пароход прибыл в порт Цуруга 30 апреля (13 мая по новому стилю).

Начальный план посещения Японии был таким: индустриальная Иокогама — 2–3 дня, город храмов Никко — 5 дней, исторический центр Киото — 1 день, возвращение в Иокогаму и беглое — за несколько часов — знакомство с Токио.

О 12 днях пребывания Бальмонта в Японии хорошо известно, прежде всего, со слов его спутницы — Веры Дмитренко. Она несколько дней находилась с Бальмонтом и Цветковской в Токио и, задав тон и направление всему вояжу, вернулась во Владивосток. Во Владивостоке, 11 мая, ее репортаж уже читали россияне. И все же самая достоверная информация о легендарном маршруте поэта заключена в его частных письмах к родным и друзьям в Россию. Вот его первое послание к Е.А. Андреевой от 30 апреля: «В ярком солнце я увидел цветущий Ниппон, который ускользнул от твоих и от моих взоров 15 лет тому назад». Далее поэт описал впечатления первого дня — поездку на поезде от Цуруги в Иокогаму: «Поразительные пространства, где поля как сады, а сады как видения. За несколько часов я полюбил Японию навсегда. И прекрасный лик Фудзиямы».

1 мая россияне прибыли в Токио, где остановились в гостинице «Хибия». Наблюдения Константина Бальмонта: «Токио более японский город, чем Иокогама. Но в Иокогаме море и очаровательная тишина… как в деревне». В Токио же «пыльно и шумно». В столице поэту многое удалось посмотреть — не только парки и храмы, но и узкие улочки, где «множество японцев и японок трудятся изо дня в день».

В письме к А.Н. Ивановой 2 мая он признался: «Мне кажется, будто я жил здесь, в Японии, уже много месяцев». Бальмонта совершенно очаровал национальный характер японской женщины, ее «кроткое поведение, непосредственная веселость и приветливость». Впоследствии Бальмонт напишет, что «японская женщина взяла на себя всю нежность расы». Бальмонт сравнивал японских женщин с «маленькими жительницами другой планеты, где все иное, очертания, краски, движения, закон соразмерностей». Они — «воплощение изящной внимательности».

2 мая Бальмонт провел в Камакуре, где находится множество старинных храмов и монастырей, осмотрел гигантскую статую Будды, воздвигнутую еще в 1252 году. Бальмонт отправляет родным в Россию открытку: «Не ожидал, что так прекрасна Япония».

3 мая Бальмонт вернулся в Токио, чтобы на следующий день отправиться в Никко. Впечатления о поездке Бальмонт изложил в очередном письме к Андреевой: «Не прекращается, а усиливается моя влюбленность в Японию. Изящные люди среди прекрасной природы».

6 мая Бальмонт вернулся в Токио. И здесь он, спустя семь дней пребывания в Японии, пришел к интересному выводу: «Я всегда испытывал по отношению к японцам предубеждение. Оно было совершенно ошибочным. Это не только ошибка, это ошибка чудовищная. Японцы — именно один из немногих народов на земле, которые обладают особой притягательной для меня силой. Воплощение трудолюбия, любви к земле, любви благоговейной к своей работе и к своей родине, внимательности изящной, деликатности безукоризненной и первобытности, не утраченной при цивилизованности в лучшем смысле».

7 и 8 мая — посещение Киото, символа золотого века национальной культуры. Затем — древняя столица Нара. А 12 мая Бальмонт покинул Японию, хотя в Россию возвращаться ему не хотелось. В тот день он записал: «Как скучно и серо в России. И все же я ее люблю. Но она — убогая, а Япония — лучезарный сон». С такими настроениями Бальмонт и Цветковская уезжали из Японии.

Литературные встречи

Бальмонт, задумав совершенно частную поездку, оказался в Японии отнюдь не рядовым туристом. Его с нетерпением ожидали литераторы, журналисты и переводчики в Токио. Уже в конце апреля в газетах появились портреты Бальмонта. Российский поэт не скрывал своего удивления и писал 4 мая в Россию: «В Токио меня замучили литературные посетители. Оказывается, я очень известен в Японии. Вчера в нескольких газетах токийских — во скольких, не знаю, мне доставили пять разных — были помещены мои стихи и статьи обо мне. Смешные портреты также». Константин Бальмонт, по-видимому, не понял, что триумф от начала до конца подготовила журналистка Вера Дмитренко. Она знала общее состояние японской русистики, знала выдающихся ученых, которые могли проявить на встречах с русским поэтом необходимые знания. Поэтому непосредственно накануне отъезда из России в конце апреля она опубликовала информацию о предстоящем визите. Газету «Далекая окраина» в Токио знали.

Действительно, уже 30 апреля вышла газета «Асахи» с сообщением о прибытии в Японию господина Бальмонта и его возлюбленной Елены, дочери генерала Цветковского. То была статья под заглавием «Явилась звезда русской поэзии». Материалом для нее послужила статья Дмитренко, опубликованная накануне отъезда в Японию. В «Асахи» было написано: «Господин Ба (так японские корреспонденты величали Бальмонта, традиционно сокращая труднопроизносимые фамилии) выразил желание познакомиться с одной из знаменитых гейш города Токио, столь прославленных своими музыкальными и поэтическими талантами, красотой и изысканным обхождением». О Бальмонте писали также «Иомиури симбун» и «Осака Асахи симбун». В последней было изложено творческое кредо русского поэта.

Я в мир пришел,
Чтоб видеть солнце,
А если день погас,
Я буду петь,
Я буду петь о солнце
В предсмертный час.

Неожиданную для европейца характеристику творчества Бальмонта дала газета «Токио Асахи симбун». 15 мая, когда русский поэт уже покинул пределы Страны восходящего солнца, в ней была опубликована статья преподавателя университета Васэда филолога-русиста Айка Осэ. Он писал: «Бальмонт — поэт мимолетности, певец мгновения. Вне мгновения нет для него ни вчера, ни завтра, ни луны, ни солнца, ни времени… И само существование человека на земле есть поток драгоценных мгновений». Судя по этому, японцы ощутили в русском поэте ценнейшее качество, сближающее его с японской культурной средой.

Неожиданно возникшая духовная поддержка была важна поэту именно в тот момент. Переживая новую любовь, он, тем не менее, не был удовлетворен собой. Его печалило, что в России, в родной стране, его не понимали и не знали так, как ему хотелось бы. Он писал: «Я проехал всю Сибирь, неся полные пригоршни цветов и поэзии, но мне мало радовались эти сумрачные сибиряки. Я ликовал в первый миг прибытия в Японию, и меня сразу признали там своим». В дальнейшем Бальмонт писал, что ему как литератору были важны вовсе не проявления обожания и поклонения, столь лестные поэтическим натурам. Благодаря тем мимолетным встречам он понял, во-первых, что японцы — довольно развитая духовно нация, много читающая и интересующаяся положением в мире. Во-вторых, интерес к русской литературе у них совершенно серьезный, пожалуй, исследовательский, благодаря чему между Россией и Японией сложился активный академический обмен. Японцы охотно учились в российских университетах и преподавали в них.

В 1910 году литературовед Сёму Нобору, один из крупнейших русистов ХХ века, опубликовал в Токио сборник о русских поэтах «Собрание шести авторов». Это была первая публикация 23 стихов Бальмонта в Японии, когда сам поэт еще не помышлял о поездке в Страну восходящего солнца. Нобору писал о Бальмонте и в монографии «Современные литературные течения в России» как об одном из ярких представителей российского символизма. Монография была опубликована до визита поэта в Японию в 1915 году. Но Бальмонт о ней также не знал. Сёму Нобору был первым переводчиком стихов Бальмонта на японский язык — из сборника «Будем как солнце», а также рассказов «Ревность» и «Крики в ночи».

Таким образом, литературная среда Токио знала уже, что стихосложение Бальмонта-символиста сильно отличалось от японской традиции. Но поэзия россиянина их привлекала благодаря «фантастическому элементу, солнечности настроений», яркости красок в описании природы и тонкости ощущений природы.

Как ни уходил Константин Бальмонт от проблем политики, ему и в Японии не удалось уклониться от обсуждения итогов Первой мировой войны, которая полыхала в Европе. Эту тему в одном из интервью предложил Бальмонту Сёму Нобору, который в тот момент работал над новой темой по русской литературе — «Современная литературно-критическая мысль в России». Нобору интересовался общественными настроениями и конкретным влиянием интеллектуалов и литераторов на политику в России. Второй важный вопрос — влияние войны как таковой на литературное творчество Бальмонта.

И хотя поэт тогда не был настроен на обсуждение столь важной проблемы, все-таки он дал откровенный ответ. «Я не могу участвовать в войне и надеюсь, как ни мало это, участвовать в пределах своего мира — в поэзии, в искусстве». Тогда осталось неясным, считал ли Бальмонт свою позицию пацифистской, или принципиальным отстранением поэта от современного ему положения в России. Спустя всего четыре года Бальмонт выбрал эмигрантское существование в Западной Европе.

Связь моя с Японией уже не порвется

Прощаясь с коллегами-литераторами в Японии, Бальмонт сказал, что непременно будет писать о Стране восходящего солнца. Он надеялся создать цикл оригинальных стихотворений, а также заняться переводами творчества японских поэтесс древности. «Я думаю, что японская поэзия — одна из интереснейших в Поднебесье», — подчеркнул Бальмонт.

14–15 мая 1916 года поэт — во Владивостоке. И здесь он уже знакомит россиян с первыми впечатлениями и первыми своими стихами. А написанное им в Петербурге и в Москве в 1916–1920 годах осталось в большой мировой литературе как один из ярких примеров диалога между Востоком и Россией, между Востоком и Западом.

Еще до отъезда Бальмонта в Японию столичные газеты договорились с ним о публикациях впечатлений. 12 июня в газете «Биржевые ведомости» появился первый такой очерк под названием «Страна — поэма». Основной тезис статьи: «Япония — красивый цветок». Поэт писал, что Япония выдерживает сравнение с красотами многих стран Востока!

15 июня 1916 года Бальмонт закончил первую статью о японской поэзии под названием «Фейное творчество», посвятив ее разбору жанров танка и хайку. Он писал: «Я русский, и я европеец, потому, конечно, я люблю больше свою поэзию, и она мне кажется более совершенной по глубине и силе. Но в то же время я не могу не признать, что, кроме испанцев, создавших подобные же 3-строчные и 4-строчные песенки, ни один европейский народ не умеет в трех, в четырех, в пяти строках дать целый законченный мир, всю музыку настроения, полное прикосновение душ, как это умеет сделать японец». 22 июня 1916 года в «Биржевых ведомостях» появился перевод Бальмонта японских танка под общим заглавием «Японские песни».

17 июля Бальмонт опубликовал еще один очерк впечатлений — «Игранья раковины». Здесь он подробно рассказал о поездке в Японию. Например, сравнил старинный город Киото с Москвой, подчеркивая не только их древность, но и большое духовное значение двух городов в становлении цивилизации. Здесь же Бальмонт рассказал о своих впечатлениях от посещения токийского парка Уэно, о встречах с гейшами.

«Я увлекся двумя маленькими японочками, — писал поэт, — и их сумел заинтересовать. Но это мимолетно, как щебетанье ласточки. Я влюблен в отвлеченную японку… Японка есть высокое художественное произведение… Япония — иначе Ниппон, иначе Нихон, Основа света, корень Солнца — край, где чтят предков, где уважают растения, где не мучают и не пожирают животных, где скрывают свою боль и показывают свою радость».

26 августа 1916 года Бальмонт в газете «Русское слово» опубликовал цикл «Из японских впечатлений», куда вошли разные стихи — «Самурай», «Спор духов», «Буддийский храм», Там есть такие строки:

Никто не лишний
В садах Владыки,
И чары вишни
В цвету — велики.
В волшебных чашах
Ее расцвета
Есть снов не наших
Весна и Лето.

Позже, в 1917 году многие стихи 1916 года будут объединены в новую книгу поэта «Сонеты солнца, меда и луны. Песни миров». Это лирический цикл, посвященный Японии. Стал ли Бальмонт в конечном итоге японистом? Его переводы танка и хайку были высоко оценены не только в России, но и в Японии. Однако посвятить всего себя японской культуре поэт не смог. Уже в 1916 году он начал обдумывать свое дальнейшее пребывание в России, где шла «грязная, вялая, никому не нужная война». Трагические нотки в его настроениях все усиливались. Он написал родным и близким, что подошел к черте, за которой ему видятся разные дали, в том числе и Япония. Возможность работать в этой стране он уже обсуждал в 1918-м, но отверг. Однако Бальмонт продолжал общаться с японистами и этническими японцами, которые обучались и работали в России. Одно из последних стихотворений, созданных в России, он посвятил японской поэтессе Инамэ Ямагата.

Пять легких звуков, Инамэ,
Во мне поют светло и звонко.
Махровой вишни, в полутьме,
Мне лепесток дала японка,
И расцвела весна в зиме.

В июне 1920 года он вместе с Цветковской и дочерью Миррой покинул Россию навсегда. Семья обосновалась во Франции. Но японская тема тогда была еще одной из центральных в творчестве поэта, поскольку он готовил берлинское издание своих стихов. В 1923 году Бальмонт писал: «Много излюбленных Судьбою я видел благословенных уголков Земли. Много раз, в путях, я был счастлив на далеких живописных островах Океании или в горном уюте солнечных стран. Но нигде я не испытал того, что в Японии, несколько недель счастья. И ни одной минуты испорченной, ни единого мгновения, чем-нибудь затемненного. Ниппон, Корень Солнца» («Огненные лепестки»).

Однако время шло. Его впечатления о Японии, связи с японскими поэтами и литературоведами постепенно сглаживались. И тогда Бальмонт написал следующие строки: «Вся Япония для меня, с тех пор как я ее узнал, — один дорогой человек, живущий в красивом саду, где и мне было дано грезить».

Л. Кучумова

ЯПОНКЕ
Японка, кто видал японок,
Тот увидал мою мечту.
Он ирис повстречал в цвету,
Чей дух душист и стебель тонок.
Японка, ты полуребенок,
Ты мотылечек на лету,
Хочу вон ту и ту, и ту,
Ты ласточка и ты котенок.
Я слышал голос тысяч их,
Те звуки никогда не грубы.
Полураскрыты нежно губы, —
Как будто в них чуть спетый стих.
Всегда во всем необычайна
Японка — и японцу — тайна.

ГЕЙШИ
Гейши, девочки, малютки,
Вы четырнадцати лет,
Ваши маленькие грудки
Нежнорозовый расцвет.
Ах, зачем, когда я с вами
Видел цвет, который ал,
Ах, зачем я вас губами
До конца не целовал.
Я всего до нежной ручки
Прикоснул мое хочу,
Вы растаяли, как тучки
Встречу лунному лучу.
Вы мне пели, стан был гибок,
Ветер мог бы вас склонить,
В танце вы ловили рыбок,
Рвали цвет и ткали нить.
Нет, вы нежный цвет не рвали,
Но певучею рукой
Вы печали расцвечали,
Цвет свевали над рекой.
Сами были вы, как волны
Убегающей реки.
И на вас, хотя безмолвны,
Пели в лентах огоньки.
И одна мне приглянулась
Больше всех других мусмэ.
Вплоть ко мне, как лист, качнулась,
Водный стебель в полутьме.
Все, мерцая, промелькнули,
Словно волны за волной.
Слышу смехи в дальнем гуле,
Синий цвет владеет мной.
Ах, зачем, когда я с вами
Праздник знал, который ал.
Ах, зачем я вас, как в храме,
Всех, вас всех не целовал.

БУДДИЙСКИЙ ХРАМ
1
Бамбуковые рощи,
Буддийский храм.
О, что же, сердце, проще?
Предай себя богам.
Светло журчит источник,
Горит свеча.
Здесь грезы непорочны,
Молитва горяча.
Утихнувшие страсти,
Как дальний звон.
И не придут напасти:
В зеленогласный сон.

2
Зеленогласные,
Зеленошумные,
Мечты согласные
И сны безумные.
К чему стремление,
Вовек бесцельное?
Здесь только мление,
Столь колыбельное.
Нет колебания,
Нет духа пленного,
Когда есть знание
Близ совершенного.

3
Никто не лишний
В садах Владыки.
И чары вишни
В цвету — велики.
В волшебных чашах
Ее расцвета
Есть снов не наших
Весна и лето.
Средь той природы,
Где Фуджи-Яма,
Есть переходы
Немого храма.
От тучек дымных
До мест, где воды,
В безгласных гимнах
Весь лик природы.
От самурая
До земледела
Все сердце края
Здесь песнь пропело.
Та песнь — созданье
Страны красивой
И расцветанье
Дерев над нивой.
В размерной жизни
Не страшно смерти,
О, лишь отчизне
Всем сердцем верьте.
Ниппон в бессмертных
Веках сияет,
Иноплеменных
Ярма не знает.
Да слышат внуки—
Решали деды,
Чтоб в этом звуке
Был всклик победы.
В людских кочевьях
Он сердцу слышен,
И он в деревьях
Цветущих вишен.
Он зрим и звонок
В наряде стройном,
В лице японок,
Всегда достойном.
В стране японца,
Где люди — пчелы,
Где ярко Солнце
В свой час веселый.

4
А если страсть остыла
И сердце спит,
Приди, здесь все так мило,
Кругом широкий вид.
Размеренного гонга
Будит призыв,
Тот звон глухого гонга
Мечты смягчает срыв.
И все уходят страны
К одной стране,
К безгранности Нирваны,
Где светит свет во сне.

САМУРАЙ
Из века в век стихи и тишь
В твоей отчизне островной,
И память предков ты хранишь,
И сердцем любишь край родной.
В тысячелетьях ты таил
Свои резные берега
И был вулканом сжатых сил,
Готовых смыть огнем врага.
Когда спешил ты в смелый бой,
Весной, исполненный огня,
Увидя вишню пред собой,
К ней не привязывал коня.
Но в самых пламенных боях
Хранил ты свой старинный меч,
Чтоб сталь узнала весь размах
И весь восторг бесстрашных встреч.
А в рукоятке вырезной —
Картины малой талисман,
Картина страсти, сон хмельной,
И ты виденьем страсти пьян.
В бою, почуяв слабость рук,
Усталость в сердце ощутив,
В лик страсти глянешь ты, и вдруг
Ты силен, молод и красив.
Любовь и жизнь. Горяч пожар!
Сполна твой пламень разожжен,
И Солнца ярко-алый шар
На зыби всех твоих знамен!
И свист звенящий лезвия —
Твой голос, древний самурай.
Ты — тигр, ты — коршун, ты — змея.
Банзай!

Источник Япония сегодня